Шрайбман: Запугивать родственников беларусов в изгнании — это не рецидивистов ловить

— В вопросе преследования эмиграции или так или иначе связанных с ней людей внутри страны речь идет не только о тех, кто уже физически находится за рубежом, но еще и о связях между людьми внутри страны и какими-то структурами вне ее, — говорит Шрайбман в программе Часики тикают. — Например, было дело по гуманитарной инициативе «INeedHelpBy», которая распределяла помощь родственникам политзаключенных, дело, связанное с книгоиздателями и книжными бизнесами, дело ЕГУ.

Это транснационально в том смысле, что объект репрессий формально находится за границей, но страдают в первую очередь люди внутри Беларуси.

— Преследование семей — не самая редкая тема, если посмотреть на практику других стран. Например, Китай. Я уже молчу про Северную Корею, где родственников могут посадить за сам факт побега за рубеж кого-то из близких.

В Китае это поставлено на поток — если ты тибетский или уйгурский активист, то все, семья может прощаться с перспективами внутри семьи, а может, даже со свободой. И, в отличие от беларуских властей, которые еще так далеко не идут, им физически запрещают коммуникацию под страхом жестких репрессий.

В Беларуси просто вербально просят не сообщать об обысках. Однако иногда они, наоборот, используют родственников, чтобы связаться с человеком за границей — все чаще берут телефоны родственников, чтобы с них дозваниваться до эмигрировавших близких.

Шрайбман отмечает, что это используют для вербовки, чтобы человек ответил на звонок, и намекают ему таким образом, что его близкий в заложниках.

— Согласен, что есть довольно очевидное этому (репрессиям эмигрировавших — С.) объяснение, которое власти даже не скрывают. Лукашенко говорил, мол, думайте головой там, у нас здесь ваши родственники.

То есть, это повышение цены любого диаспорального активизма, чтобы люди не шли, условно, на выборы в КС, не призывали к санкциям и т.д. Но, думаю, ключевой фактор, почему это стало всплеском в последний год, — это бюрократический вопрос.

Я его объясняю тем, что за пять лет у КГБ и политических отделов МВД, прокуроров, появился дефицит новых дел внутри страны. Когда ты пять лет наращивал бюджеты, зарабатывал звездочки и очки на том, что находишь новых врагов, инициировал новые большие уголовные дела, плодил заговоры, преследовал участников 2020 года, — машинка постоянно крутилась. По делам 2020 года уже, кажется, истекли сроки, по «Гаюну» тоже, кажется, волна идет на спад.

С истечением каких-то дел, с тем, что многие отсидели, выехали, объективно стало меньше работы внутри страны. Но не хочется же скукоживать бюджеты, отказываться от этой работы.

Уже есть колея, в которой ты работаешь, нельзя сказать: «Ну все, закончили со «змагарами», будем опять убийствами заниматься». И ты начинаешь искать себе занятость там, где поле бесконечно — это миграционная активность. Есть куча инструментов — заочные уголовные дела, обыски родственников, у кого-то недвижимость.

Можно бесконечно продуцировать какую-то видимую деятельность. В принципе, непыльную: ходить по адресам и запугивать родственников — это не рецидивистов ловить.

Думаю, ведомства заинтересованы бюрократически, не политически даже. Это не то, что Лукашенко сказал: «В этом году у нас год беларуской женщины и год преследования «змагароў» в изгнании». Это во многом это бюрократическая машинка, которая не может лишить себя занятий.