«Ощущаешь себя просто нормальным человеком»

— В юности у меня были такие розовые мечты, навеянные западными сериалами, что я буду где-то счастливо жить со своим мужем, мы будем ходить, держа друг друга за руки, путешествовать как пара, заведем собаку. Это были грезы на уровне фантастики, — вспоминает наш собеседник.

Дмитрию 24 года. Он открытый гей. Шесть лет назад вместе с будущим мужем он уехал из Беларуси. За это время ребята пережили четыре эмиграции, выбрали, как говорят сами, самую комфортную страну для жизни и «усыновили псына из Украины».

«Меня, как и очень многих детей в Беларуси, воспитывала однополая семья»

— В каком возрасте ты определился со своей самоидентификацией и как тебе с этим жилось в Беларуси?

— Если вспоминать детство, то мне всегда нравилось быть не таким, как все. А о своей самоидентификации я стал задумываться довольно рано, лет в 10-11.

Но до этого меня всегда интересовали мультики для девочек про всяких феечек, в детском саду мне было не интересно с мальчиками, я играл в куклы с девочками.

Моя семья ничего против не имела, наоборот, мне дарили Барби, причем в начале 2000-х в Беларуси их не было, поэтому заказывали у знакомых из Европы. В саду мне завидовали многие девочки.

Кстати, если уж говорить о семье, то меня, как и очень многих детей в Беларуси, воспитывала однополая семья — мама и бабушка.

Конечно, они видели, что я отличаюсь от других детей, шутили, мол, Дима будет модельером. Но я благодарен им за то, что они никогда меня ни в чем не упрекнули, не требовали никаких объяснений, хотя будто бы обо всем догадывались, тактично опускали все эти разговоры типа «есть ли у тебя девушка» и т.д.

С возрастом я тоже отличался от мальчишек-сверстников, которых тогда не интересовало ничего, кроме компьютеров. Мне же нравилось изучать какой-то фэшн, очень вдохновляли клипы Леди Гаги, тоже хотелось выделяться, стильно выглядеть.

В какой-то момент я начал понимать, что испытываю mental affection (с англ. — душевная привязанность) именно к девочкам, а к своему полу питал совсем другие чувства.

К счастью, уже был интернет, и я как-то довольно быстро во все это окунулся. Лет с 12 я уже полностью идентифицировал себя как гей.

— Ты мог кому-то рассказать об этом?

— В своем райцентре, разумеется, нет. Но это все равно проявлялось: я мог прийти в школу в розовом свитере, красил волосы в блонд.

Это сейчас если мальчик изменит цвет волос, оденется стильно, покрасит ногти, он даже будет популярен у девочек. Сейчас и мои родные спокойно говорят о моей ориентации.

А в 14 лет, помню, я пробил ухо маминой швейной иглой, но не мог сказать прямо, что хочу пробить ухо, а придумывал какую-то сложную схему про спор, чтобы оправдаться.

Тогда это вызывало бурные эмоции, меня обзывали, мне угрожали. И было страшно. Чтобы не быть битым, я учился распознавать людей на расстоянии и «хамелеониться», то есть приходилось притворяться «своим парнем».

Я и курить рано начал, и в разные сомнительные компании вступал не потому, что мне это было нужно, а для того, чтобы в каком-то смысле выжить.

Но внутренний страх и тревожность были постоянными. Я ненавидел свой город. В Минске, куда переехал после школы, мне стало легче.

Там у меня было много друзей — и геев, и гетеро — и подруг, которые все обо мне знали. Там была достаточно большая прослойка общества, где я мог хотя бы временно чувствовать себя без напряжения.

На самом деле, гомофобы в Беларуси, Украине и Польше отличаются. В своей стране я мог даже иногда заниматься каким-то квир-просветом, после чего неоднократно слышал что-то вроде «п*****в не люблю, но ты классный».

В Украине и Польше такое бы не прошло, несмотря на то, что эти страны во много раз свободнее. Все-таки менталитет памяркоўных беларусов не отличается таким радикализмом.

«Мы спускались к завтраку, и на столе тарелки, чашки, еда — все было подписано по-немецки»

— События 2020 года тебя как-то затронули?

— Я учился на втором курсе МИТСО на переводчика. К тому времни мы уже познакомились с Платоном и ходили почти на все акции протеста. Помню, как на Площади Перемен после смерти Романа Бондаренко мы отсиживались в чьей-то квартире, куда нас забрали из подъезда. Потом удалось убежать.

И, к счастью, всегда удавалось. Но позже меня начали прессовать в университете, где я еще и в студсовете был достаточно активным. Стали вызывать, предупреждать.

Промолчать о происходящем не совпадало с моими ценностями, и  нам пришлось принять решение об отъезде. До этого я, честно говоря, об экстренном переезде не думал, хотел сначала окончить университет.

Уехали мы в Украину, заниматься визами не было времени. Уже там узнал, что уехали вовремя, так как меня стали искать и ищут до сих пор. И это очень странно, потому что я открыто веду соцсети, где рассказываю, что уже шесть лет не живу в Беларуси.

Как-то в Украине, еще до войны, на нас набросились с кулаками со словами: «А что не так с батькой?». После начала полномасштабного вторжения нам пришлось бежать и оттуда.  

Почти трое суток добирались в Польшу, но прожили там только месяц, и знакомые рассказали про Германию. Так мы оказались в Дюссельдорфе.

Поскольку в этой стране были первый раз, толком не понимали, как что устроено и написали в местный чат беженцев пост о том, что мы пара геев беларусов, бежали из Украины и теперь ищем жилье на первое время.

Откликнулась семья британцев, которые жили в своем доме. Они пригласили к себе. Только представьте уровень эмпатии людей: это обычная семья с тремя детьми. Один этаж дома занимал старший сын, он уступил нам свою комнату.

Более того, они встретили нас на машине, помогали во всем, рассказали о нас соседям, те стали передавать какие-то подарки, помощь. Мы были поражены.  

Через две недели после подачи документов нам пришлось переехать от этих гостеприимных людей в Нюрнберг, в лагерь для беженцев. И мы снова написали пост о себе в местный чат.

Нам ответила Лаура. Она писала, что у нее уже живут мама с сыном-инвалидом из Украины, поэтому пригласить нас надолго ей просто некуда, но она готова принять нас на выходные. И мы приехали к ней на уикенд.

Для нас она освободила свою комнату, а сама легла спать в зале. Но это еще не все, чем нас поразило немецкое общество. Помимо эмпатии, немцы способны на невероятный уровень доверия к совершенно незнакомым людям.

Помню, как попросил у нее скотч, и она так спокойно: «Возьми в комнате, в тумбочке». Открываю тумбочку, а там лежит скотч, а также документы, деньги, украшения.

Лаура заказала всем пиццу, и мы почти всю ночь сидели и болтали. А утром она сказала: «Ребята, я все-таки не хочу, чтобы вы возвращались в лагерь», и уже сама написала пост о том, что очень милые ребята из Беларуси ищут недорогое жилье.

Один ее друг, который не мог сам предоставить нам жилье, показал пост своей маме. И эта женщина взяла нас к себе в дом на целых два месяца совершенно бесплатно.  

Адриана, так ее зовут, преподала нам еще несколько важных уроков о немцах и немецком обществе. Мы жили на втором этаже ее прекрасного таунхауса и общались на английском языке, которым она владеет в совершенстве.

Но с первого дня мы спускались к завтраку, и на столе тарелки, чашки, еда — все было подписано по-немецки, чтобы нам было удобно запоминать новый язык.

Когда через неделю Адриана сказала: «Я уезжаю в Италию дней на 10, вот ключи, пожалуйста, поливайте мои цветы», мы уже не сильно удивились.    

Это совершенно другое общество, другой менталитет. Позже мы поняли, что это именно тот уровень принятия, который нам нужен.

«Заказали специальные серебряные кольца с отпечатками пальцев друг друга»

Однако в тот раз в Германии пара не осталась. Впереди была еще одна эмиграция, на этот раз добровольная.

— В 2023 году беларусам стали массово приходить отказы в предоставлении беженства. Мы занервничали, стрессанули и решили уехать в Португалию, потому что там можно было относительно легко легализоваться.

В Лиссабоне нас пригласила к себе пожить пара украинцев. Они сами жили в съемной квартире, но и нам предоставили комнату. Потом мы с этими ребятами сильно сдружились и до сих пор поддерживаем отношения.

Прожили у них целый месяц, получили ВНЖ и стали искать свое жилье. А накануне нам написала гей-пара из Люксембурга. Это были взрослые мужчины, они сказали, что у них в Лиссабоне есть несколько квартир, и предложили пожить в одной из них.

К тому времени мы уже работали, платили налоги и спокойно могли снимать эту квартиру. Но хозяева ничего с нас не взяли, более того, закупили нам продукты на первое время и уехали.  

В их квартире мы жили два месяца, пока не поняли, что Португалия все-таки не наша страна. Нас не устраивал слишком жаркий климат, такой замедленный темп жизни. Кстати, многие из тех, кто там живет, говорили, что именно за эту размеренность и любят Португалию.

А мы все больше скучали по Германии, осознав, что нам нравится все — и уровень культуры, и уровень здравоохранения, и, конечно, менталитет тех, кто там живет, а это люди самых разных национальностей.  

Так мы определились со страной, но легализоваться в ней было не так просто. У нас был ВНЖ Польши, ВНЖ Португалии, а в Германии — по-прежнему только сплошные бюрократические заморочки.

Жить нелегально не хотелось, и мы решили временно вернуться в Польшу, чтобы искать путь переезда в Берлин.

Этот путь растянулся у ребят почти на три года, в течение которых произошло одно из самых важных событий в их жизни — свадьба.

— В целом, в Польше у нас была довольно комфортная жизнь. К тому времени мы уже оба работали в IT, к этому прилагались спортзал, путешествия и все остальное.

— На каком этапе вы решили заключить брак?

— Мысли о Германии, конкретно о Берлине нас не покидали. Мы понимали, что для возвращения лучше иметь официальную устойчивую семью.

Но зарегистрировали брак мы не спонтанно. Поскольку наш брак настоящий и мы очень любим друг друга, к свадьбе готовились основательно. За год планировали даты, продумывали все до мелочей. Заказали специальные серебряные кольца с отпечатками пальцев друг друга.

Расписались в Копенгагене год назад. Для этого туда нужно было подать заявление, предоставить фотографии, доказывающие, что брак не фиктивный, и оплатить пошлину — 250 евро. После нам предложили забронировать дату для росписи в городской ратуше Copenhagen City Hall.

В Копенгаген приехали впервые сразу на свадьбу, и этот город стал вторым после Берлина, в который мы влюбились. Ратуша, где проходила церемония, очень красивая и просто огромная, расписывали нас на английском языке. Как и положено, это было фантастически.

«Сначала он въехал в толпу, а после выскочил из машины и нападал на отдыхающих с мачете»

— Где вы познакомились с будущим мужем?

— Мы познакомились банально — на сайте знакомств еще в Минске. Платон старше меня на три года. Можно сказать, что мы вместе выросли в этой эмиграции, вместе бежали сначала из Беларуси, потом от войны, вместе сидели в бомбоубежище, плакали и радовались, помогали друг другу, спасали друг друга, учили.

Мы прожили вместе огромный кусок своей жизни, и наше решение пожениться стало вполне взвешенным. К тому времени мужу поступило сразу несколько предложений от немецких компаний, и ему все-таки открыли визу фрилансера. Переехав, мы, наконец, смогли получить статус беженцев.

На этот раз учли все — и то, что мы гей-пара, и то, что у Платона закончился паспорт, который невозможно получить заново. Нам даже не пришлось долго ждать, буквально на следующий день после подачи документов пришел положительный ответ.

— Расскажите, как у вас появился «псын» из Украины?

— С Украиной мы очень солидарны. Собаку хотели давно, и как только определились с местом для жизни, сняли и обустроили квартиру, поняли, что больше откладывать не будем.

С тех пор, как началась война, мы все время смотрели паблики с пострадавшими и брошенными животными. Там и увидели нашего Тео. Он самый красивый на свете.

Украинская организация помогла нам его вывезти, мы оплатили все документы, дорогу, и его доставили прямо в Берлин. Мы вместе уже четыре месяца. 

За Тео мы платим налог и страховку, но это все недорого: около 50 евро годовой налог, ежемесячная страховка 70 евро, плюс страхование ответственности владельцев собак 10 евро на случай, если по вине питомца произошел какой-то инцидент, связанный с порчей имущества, например.

— Недавно во время прайда в Берлине произошел чудовищный теракт: в толпу въехал на скорости фургон, одна женщина погибла, многие пострадали. Были ли вы там?

— Были, с нами, к счастью, все в порядке. Можно сказать, физически все хорошо, но морально очень тяжело и до сих пор не по себе от того, что такое вообще произошло.

Это было очень страшно. Уже ближе к концу прайда, около 22:00, мужчина на белом фургоне специально заехал в Tiergarten, парк в центре Берлина, где проходило мероприятие и где еще гуляло довольно много людей.

Сначала он въехал в толпу, а после выскочил из машины и нападал на отдыхающих с мачете. Поэтому некоторые получили ножевые ранения. После этого все остановили и людей начали выводить из парка.

Мы ушли оттуда незадолго до произошедшего. Поэтому особенно жутко осознавать, насколько все было рядом и как просто по счастливой случайности нас там не оказалось именно в этот момент.

Уже известно, что это было террористическое нападение. Лично мне тяжелее всего от мыслей о том, что человек целенаправленно выбрал прайд и его участников, которые весь день праздновали торжество свободы, любви и возможности быть собой.

— Вы хотите связать свою жизнь с Германией?

— Да, несмотря ни на что, мы нигде не чувствовали себя так свободно, как в Берлине. Мы здесь ходим по улицам, держась за руки, когда звоню, например, записаться к врачу, на вопрос о семейном положении спокойно отвечаю, что у меня есть муж.

Здесь ты ощущаешь себя не эмигрантом и не геем, а просто нормальным человеком. Это очень важно.

Казалось бы, отсюда до Минска, если отбросить все нынешние обстоятельства, часов 10-12 на машине, но это как другая Вселенная.

От того, что в Беларуси принимают законы против якобы пропаганды ЛГБТК+, там ведь не становится геев меньше, чем в Берлине. Их коэффициент в любом обществе примерно одинаковый. Странно, что этого не понимают.